ОДНАЖДЫ (новогодняя сказка)

Однажды год начался так как никогда не начинался.

В ночь Поворота Луна взошла многажды: сначала убывающей, потом — полной, а после — растущей… На деревьях появились плоды невиданные, осыпались тут же и сменились цветами, а цветы сменились почками. Планеты в небе остановили бег, а пьяные звездочеты бежали по домам от телескопов и астролябий, решив, что посходили с ума. В страхе бросали они на пол звездные карты, ибо им померещилось, что созвездия в них пошли вспять.

На утро же выла пурга и стены домов дрожали от ветра. Снег падал вперемешку с градом. Град был чудным и нездешним. Тяжел он был словно отлитый из свинца. Пробил он крыши домов и оставил воронки на мощеных дорогах. А в небесах с градом вместе реяли птицы. Они имели по четыре крыла, лик, сходный с ликом девы и глаза суровые будто сталь…

Так говорит молва. Впрочем, правда то или нет никто теперь уж не скажет, ибо видели ту пургу и град, и птиц, летающих в нем и не страшащихся, лишь воины, что стояли на башнях стен городских. Да только ни один из тех воинов не прожил более дня. Воротились они из караула с блеском как бы хрустальным в глазах и облачение их было странным и невиданным. На одних вместо одежды их сияли медью нагрудники и поножи. Другие имели на себе подобие рубах, но не из полотна, а из железных колец, составленных воедино. Третьи — вовсе были нагими по пояс, но в штанах варварских из кожи выделанной и с луками длинны непомерной в руках. Вступили они в жилье свое радостно говоря друг другу: «Вот, наша служба свершилась!». Но меж стен его все они сникли как бы от тоски непосильной, сели на лавки, да там и упали. Старший их смотрел на них и не нашел ранений. Однако когда подошел лекарь, а было это через небольшое время, то глазам его предстало страшное: тела их воспалились словно сбрызнутые кислотой, истаяли одежды, истаяла кожа и плоть сошла с костей кусками, но не оставила ни грязи, ни следов, а тоже истаяла как снег или лед по весне, обнажив белые кости. Кости же стали серыми или бурыми, как если бы долго лежали в земле. Лекарь открыл тогда книгу свою и увидели все, что листы в ней — кора дерева дивного, что растет в странах северных и имеет белый ствол. Сказал он: «Прими их Перуне во светлый Ирий, ибо они ни в чем не согрешили против Матери Живы, не нарушили заветов и клятв». Немногие могли уразуметь ту речь, но капеллан, словно после молитвы, промолвил: «Аминь» и добавил тут же: «Помоги им Маат!»

Те солдаты не кричали от боли, как было бы с любым, теряющим плоть. Лишь некоторые из них прослезились. И все они говорили одно: «Снег голубой, будто полевой цветок, птицы и град как бы из свинца». Однако про снег люди объясняли, что голубое-то солдатам привиделось, ибо на улицах лежал покров только белый. Про град же многие верили. О птицах и того сказать нельзя.

Я же, несчастный, которого прежде звали Остафом, спустился тем утром в обеденную, чтобы принять немного питья и благословить дитя свое. Дочь же моя, которую звал я Серафимой, пошла мне навстречу и молвила: «Здравствуй, Аскольд, повелитель!», — и мои губы сами ответили ей: «И тебе здоровья Рогнеда из рода Аскольда». Так было под каждой крышей в стенах города нашего. Родные называли друг друга по именам, но имена были не те, что они знали прежде, и одежды их стали другими. Дочь моя была в полотняной рубахе с вышивкой, мною не виданной. Отпрыск соседа же, булочника, оказался в переднике из выделанных шкур, и более на нем не было ничего, кроме подвески на шее похожей на жука, но с перьями на крыльях. Жена его была одета так, что и сказать срамно. Сам же булочник исчез, и говорили потом, что видели его на кузнецкой улице в доме не родном и с иной семьей. Все они были одеты сходно: были на них шкуры зверей нездешних, нами не виданных.

Два дня творилось страшное, но ужас пришел в третий день: никто не помнил более прежних имен своих и говорили все на языках иноземных. Один лишь я помнил, кто я был прежде, и знал свой язык. Впрочем, с дочерью и кумовьями своими объясняться я мог без стеснения, хоть и говорили они по-ненашему. Оказалось, что и я знаю их говор. Да лекарь еще говорил на языке сходном с прежним, но с иным выговором. Я не мог понять все из того, что он говорит, но отдельные слова доходили до моего разума. Он же гневался, когда я пытался сказать ему слово — говорил, насмехаюсь над ним, коверкая речь.

Тогда решился я бежать прочь из города, ибо люди разных языков затеяли уже стычки и развели пожары, а вражда все ширилась и росла. С собою прихватил я лишь лекаря, дабы мог хоть кто-то подтвердить мои слова. Пришлось мне связать его и так взвалить себе на спину. Добром он идти не хотел. Родные же сказали мне, что одержим я демонами, раз бегу от рода своего, но препятствовать не стали, видя, что не могу жить среди них.

Только лишь вышел я за ворота с ношей своей, как увидел, что город мой исчез и на месте его виден лишь вековой лес.

В столице же перемен подобных не было, и слуга правителя вначале разгневался на меня, поколотил палкой и сказал, что я горожу небылицы. Однако же высочайший говорил со мной и отправил затем к Виглаву, мужу мудростью великому. Тот сомневаться не стал. «Давно уже жду таких вестей, — молвил он, — ибо знак мне был на воде чудесный и недобрый».

Два дня выпытывал все Виглав у меня и у лекаря, а на третий отвел нас к правителю. «Вот муж, потерявший свое прошлое», — сказал ему Виглав и указал на меня. «А вот муж прошлое свое нашедший, как и все жители Оры твоей, города достойного», — сказал он указав на лекаря. Во всем, что случилось, — говорил он далее, — виноват я, ибо не возжег в ночь Поворота огонь, и не пронес его неугасно сквозь врата времен. Кары же мне он придумать не мог, ибо, сказал он, нет такого оружия, которое бы убило меня ныне, нет таких стен, которые бы меня задержали, и нет таких мук, какие мне можно было бы причинить. А лекаря он сказал отпустить и более того никто не видел.

Помедлив немного времени, отпустил правитель и меня. С этих пор несу я по свету свою горькую весть. Я не нуждаюсь в пище и сне. Я вижу многое из того, что не видят другие. Но никогда, никогда не дано мне умереть и не дано полюбить. Мой путь бесконечен. У дороги моей нет конца, потому, что я, несчастный, потерял ее начало, а начало и конец всех дорог едины. Теперь я знаю это наверняка.

Народ же страны моей с поры той свято чтит обычай Пограничного Огня. В стране, где был когда-то мой дом, теперь отрубают руку всякому, кто за час до полуночи еще не затеплил в доме очаг, лампу или хотя бы лучину. Впрочем, это лишь память… Не в доме забыл я затеплить огонь в эту горькую ночь, но в душе своей утратил его — так сказал мне Виглав напоследок, и хотя я не знаю, что это значит, я вижу, он прав.